^

 

_____________________________________________________________________________________________________________________________ 

никакой религиозности, никакой праведности, никакой славы

______________________________________________________________сайт уставших от православия

 

 

 

 

Никакой религиозности.

Если совсем немного вдуматься, то это есть заповедь Божия на запрет кумиров и всякого вида изображений:


Исх.20
4 Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; 


Если глянуть в контексте времени, то полудикий до-античный ещё мир всякую свою религиозность в то время обязательно выражал в изваянии какого-нибудь истукана. Время особо прельстительных абстрактных (мнимых) истуканов еще было далеко впереди, и, поэтому, дав такую заповедь избранным Своим людям Господь тем самым отсёк им тогда даже потуги на религиозность. Вообще же, нетрудно заметить, любая религиозность, выливается она в изваяние реального истукана или нет, в любом случае любая религиозность возникает вокруг каких-либо образов, мыслимых изображений, фантазий (прелести), своих или позаимствованных, - одним словом человек придумывает что-то.
Характерно, что даже Храм Свой Господь не позволил строить Давиду, избранному по сердцу Своему мужу (Деян.13,22). Вот, у Давида не то что образа, храма даже не было! Храм построил Соломон, и … стал Соломон служить Астарте и Милхому. Это предостережение всем, умнейший человек Соломон, а вот, соблазнился, не потому что Храм был плох, а, думаю, потому что Храм с-индуцировал некую мнимую образность Божию в теологическом сознании Соломона, и тем перекинул мостик к идолопоклонству жён Соломона, в смысле: Храм создал уже что-то как бы общее у Бога и, например, милхома.
Я тоже люблю красивое богослужение – искреннее лютеранское, сусальное православное (особенно люблю патриаршее богослужение смотреть на диване), величественное римо-католическое (был в Кёльнском Думском Соборе и в Ватикане был). Но я всегда твёрдо помню, - в красивом богослужении (как и в красивой женщине) сокрыт соблазн, только соблазн здесь: «положить» Бога в церковность, ограничить Вседержителя рамками церковных благолепий, украсить Сущего словно языческого божка разного рода пусть даже высокими, но – образами в душе, человеческим творчеством.
Т.е. религиозность это карикатура веры, верой человек доверяет (доверяется) некоей реальности, которую не осязает, но о которой есть внешнее свидетельство (Одно на все времена - 1 Ин.1,1-4.), а в религиозности вместо этого доверия неосязаемому наоборот человек выдумывает и творит* что-то осязаемое (не один конечно творит, и не всё творит сам, а многое заимствует из творчества людей предшествующих поколений). "Способность" же осязать неосязаемое  безусловно роднит любого религиозника с классическим идолопоклонником. А религиозная вера как осязаемое "восприятие" неосязаемого безусловно выглядит смехотворной карикатурой настоящей веры как доверия себя действительно неосязаемому.

 

Характерный пример разницы веры и религиозности – лютеранское и римо-католические учение о Причастии. Лютеране просто верят словам Спасителя, а католики накручивают какое-то невменяемое учение о «пресуществлении». Это, кстати, надежный внешний отличительный признак веры от религиозности - вера всегда «проста» и «реальна» одновременно.


Итак, под религиозностью здесь понимается некая совокупность [псевдо-сакральных] выдумок (образов).

Я не уверен, что первоначальный смысл религиозности был именно таким, скорее я даже уверен, что таким он не был. Но меня это мало интересует сейчас, я определяю религиозность так, как её понимают сегодня, когда говорят: «религиозный человек». Ведь сегодня под религиозным понимают человека не столько веруюшего (этот аспект вообще как-то затеняется), а именно святошу, человека «неотмирного», опять же «неотмирного» в смысле закомплексованного чудика, «звезданутого» «на религии», а не в том смысле неотмирного, в каком был Спаситель наш не от мира, и в каком мы должны быть неотмирными (Ин.17,16), - о, нет! Господь-то наш был наоборот - всегда, как сейчас говорят, - «в теме», Его неотмирность заключалась не в закомплексованности, а как раз в том, в чём наши святоши неотмирными быть не хотят нисколько – будучи Всемогущим, Господь не «гнобил» грешников, а распялся за них, вот в чём Его неотмирность, а наших-то святош хлебом не корми, дай над грешниками поглумиться: «благодарю Тебя, что я не такой (пьяница, злоречивый – ну сами знаете), как этот мытарь!».
Вот именно в этом смысле сейчас понимают «религию», и именно в этом смысле я её определяю как некую совокупность выдумок, и именно от всякой такой «религии» отрекаюсь.

 


Никакой праведности.


Для лютеран тут вообще вопросов нет, ну не должно быть. Ан нет, здесь есть два серьезных момента. Дело в том, что это вторая ступень религиозности – праведность, заслуги. Выдумывать себе что-то внешнее просто так как-то странно, охота выдумать что-нибудь про себя. Хорошо бы выдумать себе праведность – вот я не такой, как этот мытарь. Да такой же точно, вот в чём дело-то! Нет такого греха, которым мог бы согрешить один человек и не мог бы согрешить другой. Это первый момент, который очень важно понять и даже зарубить себе на носу. Вот два человека стоят в храме, один действительно дает десятину с мяты, не пьёт, не курит и т.п., а другой наоборот. Вот перед людьми – они разные, да. А перед Богом одинаковые абсолютно – это очень важно понимать, потому что оба человека и оба с одинаковой природой – праведен (исцелен от греха) только Христос! А если ты не Христос, значит ты такой же как этот мытарь, просто у вас разные жизненные обстоятельства и только это вас отличает – природа-то у вас одинаковая - а иначе получится, что нет.
А Бог судит по природе (по сердцу).
Например, хочешь прелюбодействовать, - уже прелюбодействуешь по существу, в своей природе (в сердце) – Мф.5,28. Перед людьми, конечно, много значит, спрелюбодействуешь ты в реале или нет. И для тебя много значит – от болезней всяких предохранишься например и деньги сэкономишь (это если женщина продажная, а если не продаждная – то очень много денег сэкономишь). Действительно, очень значимо перед людьми гневаешься ты только или убиваешь, но не перед Богом. Для Бога в любом случае – всё, это брак (дефект), природа грешная, к Вечности непригодная.
Вот так и получается, что если ты видишь грех другого человека, то значит, этот грех уже в твоей природе есть, иначе ты не поймешь греха – как младенец не поймёт порнографической сцены (или поймёт превратно). Вот оно – не суди, не в том смысле, что судить нехорошо, а в том, что сердце должно быть чистое от греха. И потому препираться с искушением уже поздно, потому что, препираясь (а значит приняв искушение) ты уже согрешил (в себе) – искушения надо отсекать. А так - слышишь про вора, убийцу, маньяка, педераста и проч. – думай так: в такой же жизни я сделал бы то же самое – и это сущая правда – это такой же человек как и ты, с такой же природой – то есть это ты же, только в другой «шкуре». Вот что значит никакой праведности.
[Подразумеваю я, что читающий понимает, что богатым и здоровым быть лучше, чем бедным и больным, - т.е. что читающий бережется греха. А если же нет, если не понимает, то простите за прямоту – читающий дурак (оу!), а дураки, как известно, на чужих ошибках не учатся, а значит, ему действительно нужно самому погрешить, чтобы на своём опыте понять, что богатым и здоровым (во всех смыслах) быть всё-таки лучше.]
Это первый серьезный момент. И всё это по сути - кратко изложенное православное аскетическое богословие. Но православные споткнулись на втором моменте. Они поняли, что праведности нет, но они почитают за некую праведность отречение от праведности (покаяние, смирение). Т.е. праведности нет, но признание этого факта за собой – есть праведность. А я же отрекаюсь от любой своей праведности: и от самой праведности и от праведности отречения от праведности.

 


Никакой славы.


Когда я был маленьким, то жил на окраине большого города, недалеко от опушки леса. И на этой опушке большими белыми буквами было сооружено: «Слава КПСС!» Времена были суровые, и никто меня, мальца, конечно, не настраивал против существующей власти, вообще все боялись – другие сидели или «лечились». Но я, несмотря на свой нежный возраст, невольно читая почти каждый день этот незатейливый лозунг, интуитивно нащупывал ту грань житейской мудрости, которая элегантно выражена восточной пословицей: «Если сто раз сказать слово халва, то во рту слаще не станет». Хотя это и нетрудно проверить, но вот некоторые наши братья, видимо, считают, что слаще всё-таки становится. Нет, прославляет только Бог (Ин.12,28), т.е. если Бог скажет – «да будет халва», то сладко станет действительно, а мы же только если умом тронемся слегка (от частоты повторения) – только тогда нам некоторая сладость может почудиться.
Таким образом я с детства как бы иммунитет к «славам» приобрёл и в жизни мне потом это очень сильно пригодилось. Потом было много «слав» - народу-победителю, непродолжительно: «славься ты Русь моя»; потом еще что-то, но самое многочисленное, - это славословия разным угодникам Божиим: бесконечные акафисты, причём каким-то заунывным почему-то тоном: «Радуйся отче <имярек> а дальше из выпадающего списка: бесов прогонителю; добродетели учителю; язычников просветителю; пустынников наставниче; рыб удителю; ковров пошителю; в напёрстки надувателю; сребролюбивых олегархов томителю; окаянного Диомида запретителю или же наоборот» - список расширяемый. Видимо ввиду детского иммунитета, декламируя эту дребедень, мне всегда как-то немного забавно было размышлять так: вот, великие подвижники веры (серьёзно теперь), всю жизнь бегали славы, скрывались в пустынях, в лесах, в непроходимых чащах, их обнаруживали, они опять сбегали. Теперь попали на небеса, и вот столько храмов, и по домам еще немало людей их славословят хором – куда им деваться-то теперь от славы? Куда сбегать? …
Или уже можно? …
Т.е. это был только способ такой, а теперь – можно! Теперь эти [бывшие?] строгие аскеты лежат подобно разговевшимся китайским болванчикам с голыми пупками на ложах своих, ангелочки от них мух своими крыльями отгоняют, а они с удовольствием взирают на толпы еще неспасенных, которые ползают перед ними на карачках и славят их, славят: «ах какие вы, ах растакие вы!»
Или же нет? Или это был не способ, а это было само оно, спасение?
Вот на какой вопрос надо ответить самому себе – спасение это было или способ спасения?
Я когда это понял, я понял, чем истинное христианство отличается от подделок. В истинном христианстве Христос – это вечное спасение, а у подделок Христос временный (одноразовый), это – способ спасения, а спасение будет-де потом и будет оно «наоборот». Вот от всех этих подделок скопом я и отрекаюсь: никакой славы!

 

________________________________________________________________________________________________

* Такое творчество в религии как бы замещает реальность, само становясь некоей иной псевдореальностью, инаковостью, которая свидетельствуется дальше преданием. И таким образом «вера» религиозная есть уже не доверие [своей вечности] Слову Божию, а вера в реальность этой коллективной выдумки, вера в объективность инаковости, которая как результат совокупного творческого усилия группы лиц по определению субъективна, - а это есть родовая черта любого идолопоклонства, например: изваять своими руками истукана и верить потом что это реально Астарта. Это тонкое (и в своей тонкости очень сложное) извращение человеческого духа очень важно прочуствовать чтобы избежать пленения идолопоклонством. (29.11.2012 - К.К.)

 

31.10.2008 в 03:59

^